Автор «ВЭС 24» с интересом ознакомился с фантазиями турецких ученых (Абдуррахмана Гюмюша из Университета Йылдыз и Айшегюль Кетенджи из Стамбульского университета Кюльтюр), которые обосновывают появление Организации тюркских государств (ОТГ).
Общий алфавит — язык как политический проект
Сразу к сути: на первый взгляд, работа Гюмюша и Кетенджи выглядит как добротное академическое исследование. На деле это программный документ, облаченный в методологическую тогу. Ее центральный тезис — «общий алфавит» против «российского языкового доминирования», «Срединный коридор» против «зависимости от России», членство Турции в НАТО как «альтернатива в сфере безопасности» — рассыпается при первом же столкновении с фактами. Но самое интересное: авторы сами признают в аннотации, что «ни одна из сторон не стала бесспорным лидером региона». Если борьба еще не завершена, то откуда берется все повествование о «подрыве российского влияния»? Ответ прост: это не описание реальности, а попытка ее сконструировать.
Авторы записывают продвижение общего «тюркского» алфавита в актив Анкары, прямо называя его инструментом «противодействия российскому языковому доминированию». Формально факты на их стороне: в сентябре 2024 года Тюркская академия в Баку утвердила 34-буквенный латинизированный алфавит; в июне 2026 года на встрече в Астане были приняты руководства по внедрению. Эрдоган на саммите 2025 года призвал объявить 15 декабря «Всемирным днем тюркских языков». Но вот в чем фишка: алфавит — не язык, а языковая инженерия — не идентичность.
Центральноазиатские республики обсуждают латинизацию с первых дней независимости. Тридцать с лишним лет спустя реальные результаты более чем скромны. Казахстан в 2017 году объявил о переходе на латиницу к 2025 году, затем перенес срок на 2031-й. Кыргызстан по-прежнему функционирует в кириллической системе. Узбекистан латиницу принял, но русский язык остается языком городских элит и деловой среды. Алфавит, «утвержденный» в конференц-зале, и алфавит, которым пользуются миллионы людей в повседневной жизни, — это две разные вещи. Между институциональным дизайном и жизненным миром лежит пропасть, которую авторы предпочитают не замечать.
Более того, авторы исходят из технологического детерминизма: если буквы совпадут, то и «тюркская идентичность» укрепится, а российское языковое влияние сойдет на нет. Но язык обладает объединяющей силой не потому, что буквы одинаковые, а потому, что он несет общий смысловой мир. Взаимопонимание между турецким и казахским — величина, сильно уступающая тому, что подразумевается в политических речах. Стамбульский таксист и алматинский программист, даже используя «общий алфавит», вряд ли поймут друг друга без переводчика.
И главное: русский язык в Центральной Азии — это не только «советское наследие» и «инструмент доминирования», как его рисуют авторы. Это еще и функциональная необходимость: язык элитного образования, научной литературы, региональной торговли и безопасности. Таджикский бизнесмен и его казахстанский партнер подписывают контракт по-русски не потому, что Москва их заставляет, а потому что это удобнее, чем писать на таджикском и казахском разными алфавитами.
Срединный коридор — геополитика на карте логистики
Вторая опора статьи — институционализация Транскаспийского международного транспортного маршрута (Срединного коридора) для снижения «энергетической и транспортной зависимости» Центральной Азии от России.
Проблема здесь не в том, что Срединный коридор бесполезен. Проблема в том, что авторы сознательно смешивают наличие альтернативы с ее эффективностью.
Узкие места Транскаспийского маршрута структурны: возможности самого Каспия ограничены, пропускная способность портов Актау и Баку несопоставима с объемами грузов, идущих через Россию; железнодорожная инфраструктура Кавказа устарела; перевалочные мощности на грузино-турецкой границе ограничены. Спору нет, контейнерные перевозки по Срединному коридору росли в последнее время сравнительно быстро, но абсолютные масштабы остаются мизерными на фоне северного маршрута через Россию. Коридор с годовым объемом в сотни тысяч TEU в обозримом будущем не сможет «заменить» российский транзит, измеряемый десятками миллионов тонн.
Авторы приравнивают «институционализацию Срединного коридора» к «снижению зависимости от России». Это умозаключение построено на непроверенной посылке: будто внешняя политика центральноазиатских государств — игра с нулевой суммой, и сближение с Турцией автоматически означает разрыв с Россией. Но реальные государства региона — прежде всего Казахстан и Узбекистан — проводят многовекторную балансирующую политику — нравится она кому-то или нет. Они одновременно участвуют в Организации тюркских государств, ЕАЭС, ШОС, поддерживают экономические связи с Китаем, Россией, Турцией, Западом. Токаев на саммите ОТГ говорит о «тюркском мире», на заседании ЕАЭС — об «интеграции», на встрече с китайским руководством — о «Поясе и пути». Лицемерие? Возможно, лишь отчасти. Но прежде всего это рациональность выживания для стран, не имеющих выхода к морю.
Интерпретировать этот тонкий баланс как «уход от России» — значит заниматься не анализом, а проекцией желаемого.
Альтернатива в сфере безопасности — парадокс гарантий
Самая показательная часть статьи — работа с безопасностью. Авторы признают, что ОТГ не выработала единой позиции по вопросам безопасности и внешней политики, но тут же описывают Турцию как «альтернативу России в сфере безопасности», опираясь на ее связи с НАТО. Здесь — фундаментальный логический разрыв.
В чем конкретная потребность Центральной Азии в безопасности? Не в абстрактном «противодействии России», а в управлении границами, борьбе с терроризмом, предотвращении экстремизма, контроле афганского фактора, урегулировании водных споров. В этих сферах Россия через ОДКБ и двустороннее военное сотрудничество предоставляет операционные, развертываемые, мгновенно реагирующие общественные блага: 201-я военная база в Таджикистане, авиабаза Кант в Кыргызстане, регулярные учения, обмен разведданными, программы подготовки пограничников.
Что может предложить Турция? Статус члена НАТО и риторику культурного родства. Военное сотрудничество Анкары с Центральной Азией действительно растет — подготовка кадров, продажа вооружений, совместные учения. Но ядро этого сотрудничества — двусторонние сделки, а не коллективные гарантии безопасности. В уставе ОТГ нет пункта о коллективной обороне. Турция не размещает постоянных военных контингентов ни в одной стране региона. И уж точно не демонстрирует готовности вступить в конфронтацию с любой крупной державой ради территориальной целостности Казахстана или Кыргызстана.
Приравнивать «членство в НАТО» к «способности обеспечить безопасность Центральной Азии» — значит подменять институциональную принадлежность функциональной ролью. Пятая статья Вашингтонского договора действует на территории членов альянса, а не в Центральной Азии. Для самой Турции членство в НАТО, возможно, имеет смысл. Для региона — крайне ограниченный. Достаточно задать один вопрос: если завтра в одной из стран Центральной Азии возникнет кризис безопасности, по какому договору и какими силами Турция «заменит» российское миротворчество? Ответ: ни по какому. И никакими.
В качестве резюме: наука как служанка политики
Самый честный момент статьи — признание в аннотации: «ни одна из сторон не стала бесспорным лидером». Это признание фактически разрушает нарративное напряжение всей работы. Если борьба не завершена, если традиционные преимущества России сохраняются, если «потенциал» ОТГ еще не «реализован в полной мере», то все рассуждения о «противодействии языковому доминированию», «снижении зависимости» и «альтернативе в безопасности» описывают не реальность, а ожидания.
Это не академическое исследование. Это политический документ, переодетый в академическую мантию. Проблема не в том, что у авторов есть позиция — позиция есть у любого исследователя. Проблема в селективном подборе доказательств, упрощении причинно-следственных связей и обходе контрпримеров, которые превращают сложную, многовекторную, полную неопределенности региональную картину в аккуратную историю о «подъеме Турции и упадке России».
В кабинетах Анкары эта история, возможно, звучит приятно. Но в центральноазиатской реальности — на базарах, где по-прежнему говорят по-русски, на железных дорогах, зависящих от российского транзита, на горных перевалах, где нужна российская безопасность, — каждый из этих тезисов трещит под тяжестью фактов.
Ценность науки — в раскрытии сложности, а не в ее упрощении ради политических предпочтений. С этой точки зрения работа Гюмюша и Кетенджи — не столько анализ конкуренции, сколько участие в ней. И это само по себе — сюжет, достойный изучения: когда ученые начинают производить реальность, а не описывать ее, где проходит граница между наукой и пропагандой?
Граница, судя по всему, проходит ровно там, где заканчивается готовность авторов задавать неудобные вопросы — и начинается готовность обслуживать удобные ответы.
Федор Кирсанов
Источник: Азия 24 · Владимир